Былинушка про ангела великана

                                    Былинушка про ангела великана

                                                                                         1

Двукрылый дебошир, первенствующий в святом обиталище белого озера, ангел великан с опахалом снежно-белых крыльев и с пучком золотистых волосков на брюшке, вылетает из вогнутого гнездышка. Опыливает  все лопушки в окололунной окраине освобожденной орды и живо прилипает к цветущему на  стержне откормышу золотистого цвета,  малюточке-солнышку, дабы отдышаться на его околдованном  колесе  с бархатистым опушением   золушки.   Полузависимые, городошные женки, вольные бабочки, привычное дело полнородные, но прочно укупоренные в свой мир, перекладывают полнёхонького ангела великана не под стекла, где зимует пол-Москвы махаонов, а в смолистые бородавки высокошеньких берез, где зимует половина сток Волги-матушки.  А вот укупоренные в живость улитки, потрепанные и трусливые посмешища, приятно покряхтывают, призанимательно  потрескивая упругими челюстями, загадочно постанывают.  Их целые полчища, все эти синегнойные лихо сосут сок из русских берез.  Плоскоокруглые с мелкими углублениями в лобешниках вызывают у целого кодла неотразимых ангелов угнетение души, и те потрескивают вызревшими животиками о лакированные шкатулки.

Несокрушимые клоподавы, легко выдуваясь и легко заглатывая  всю свою выдувальщину в себя, желчно скандалят  за сладкие  сны водяночной заболони, чтобы не лохануться со стыда и не лопнуть перед подругами. Они под влиянием плесени и клюквенников не изменяются. Изысканная  бурдомага в нечистотах прогуливается вперевалочку с стрекочущими, у нее явно выражена на упоительном личике тенденция к пурпурному смеху мещаночек из  раскомандированного в зарослях быковника. А если конкретно, то обрывочный, но очарвательный, смех выполняет в трудных  косопатых клоунадах роль изуродованного буфера обмена причудами  природы. Они розоватые, стало быть, зарабатывают, как овеществленные смехачи, поэтому имеют соизволение часто брать взаймы у более эффективных  и быстрых на смекалку  киевских  ростовщиков. Кондово было контачить с ихней косорыловкой, но увы! Насоветуют всего и всякого, особенно, тем, кто завербованный в органы. А кто заинтересованный во взятках, тот настоящее утробище. Э-ка, стыдобушка тот,  кто заколдованный в налоговой баловнем судьбы. Относительно тех,  кто застрахованный в торговле,  гораздо легче, ведь около них все строго, с ними не дай Боже соприкоснуться. Ужо,   кто замордованный шельмами, тот зачарованный по-чертовски шаловливыми и избалованными супругами. Всем бы здесь подомовничать, встрепыхнуться, а не то худо будет, чивикнут по мановению, не успеешь   и вскрякнуть. Просто здесь даже  котелок  варит по-другому. Он после теплой требухи созерцательно соблазняет  ералашного жаворонка. А вот эти,  успешные, что близёхонько дубняка, уже косят капусту и все у них удачно, поэтому и не выбалтываются никому, у них полный глушняк относительно тех, кто проникновенно сболтнул о будущности или сбрехнул о прошлом. Ободрали всех  до последней ниточки, нажили состояньице. А ведь  сдох не один такой биллион минувших тварей. Сорванцы теперь лежат на кладбище, а на их месте живут незаменимые скрытники, те, кто приспешничал и видел усекновение буйных головушек. Недавно они  неунывно, но поименно, вспомянули всех окаянных. Они теперь подельники депутатов, как оборванцы-пересмешники,  ничего не кушают в правительственных забегаловках,  а просто трещат яростью и страстью к парче и к пархатым  уздам. Берегут чистую совесть, дабы не испортить настоящий подлинник натуры до очередных выборов.

А вокруг малютки-подсолнуха воинствующая заводь, все мокрёхонько, одна  неприятная растительность после стрёмных желаньиц. В ней сидит торгушка, она увлекательно шутя, пройдошничает с испытуемыми пиявками и никудышными рябчиками, от этого получает удовольствие. И торчит от наслаждения. А вокруг нее возбуждающий дурман и увядшее пресловутое дурище падших оболтусов в труликах. Одним словом, ходульная  возня трахнутых на голову обалдуев.  Все они ежедневно треплются о  волоките шептух, стрекотух, цокотух, после чего  пляшут под советский дольник, как молодцеватые молодухи черемуховых  показух.

Внимая  смертельной  схватке кольчужных пауков с заскорузлыми  жуками, один купец трындычит о соколе-деляге из дубравы, который во дворце бредит певучим петухом и веснушчатой живучкой-снегурочкой. А тот сокол-деляга - полный трухля.  В недовыработанной заводи омерзительно кликушничают вековые увальни в доспехах. Они в лягушатнике до сини в глазах  вопят  на шальных ящериц. Слышно рявкают во все горло алчные черепахи, как бы вмертвую смеются на омертвелых в гнетущей мерзлоте побирах.

После мятущего дождичка  летучих мышей черепахи не могут угомониться,  заказывают всякую дурынду в ящиках с непрерывающимися сериалами мыльных опер.

Здесь довольно текущей дикости и полно жаждущих дикуш, а окромя этого безобразия,  могущественные детёныши кошек донельзя колошматят друг друга, имея преимущество в силе до тех пор, пока под каштановыми колосками усохшего аира спит дешевенький змей-Горыныч, о котором столько насказывают анекдотов, что ямщики заводи просто дуреют от них.

Обольстительно в заводи и полная лепота. Вот райский уголок земли русской. Не то, что затерянная  верхушечка поднебесного Евереста  или убродная  полоса концевой улки столицы.

Делаю большие глаза на высочайший вздох  уморёханного великана, улёт, умаялся ангелочек, почти сошел с ума, летает на лакированном под мокрый асфальт жеребце и

держит на вожжах радугу калинового моста, который вкрутую обогнул всю нашу землю-матушку.

Вот уже больше не бьется рыба об лед и ворсяной снег не падает в заводь. В достойном призрения берестятнике уже не замерзает ягушин воробьятник. Вот так, одним махом приходит в нашу гуслярную былинушку юбилейная весна-ясочка. Худющие бобры активно отмечают юбилешку и безостановочно фурычат  плотину. И не зря. Эти выродки вечно мутят чистую воду  и жулят с форсистыми братушками из Хабары, виляя фраерными хвостами.

Для пройдошный хапуг белый став   стал фирмовой  харчевкой, чего не скажешь для несоизмеримо огромного косяка безделушечных водорослей, заносчивых квакушек и любящих пожить за чужой счет крякушек.

Вокруг фиолетового става отдыхают жалкие ханыги и ханурики, от них уплывает красивая форелька, которая внутри воняет подлятиной. А вдали от фиолетового става все хахали земли русской  взбудораживают   теснину  и, нечя им тут херачить, этим всяким херам. И без них земля-матушка  умеет испражняться в экзотике, в ракушковой теснине, которая самопережевывается, самоперекладывается и самопереглядывается и делает это до тех пор, пока всасывательный тявкуш не познает нежного покоя  или пока слышны  гнетущие возгласы ищущих гидр и стонущих лягушек. Стройных фифочек в заводи за это обсчитывают до последней копеечки,  обкрадывают до ржавого гвоздя, обуздывают мелкими налогами. И только дохлый фонтан в заводи, он изможденный от вони. А в нем стоит эскимос и похабничает с эсенговским аистом-тарабаном, криворожим крепышем, сброшенным с корабля ильичевской эпохи в заводь и болота. Эмалевый аистёнок, отраженный в любящих глазках поца-эскимоса, вчерашнего балабола с барахолки, застрял в непроходимых болотах. Эскимос, чтобы его спасти замолвил по трубе на  берегах небес ангельский шарм. Но и позвал он к себе ямщичить фигуристую возницу-язвочку. А  фонтату   хоть бы хны. Не фурычит, а лишь фонит, словно фактурная бабочка с барахолки, легко освобождает слух от бесполезных фанер и шумов. За мелкие фантики аистенку фартонуло, он возносится над дохлым фонтаном. А вот балагур без галош, но с фентифлюшками в носу и ушах  застрял окончательно в болоте. Вот блин, приколист, припал в трясину. Он уже несет слюнявый гундёж и ловкий дергунчик росы  захлебывает его, словно демон, в свой увлажненный черный-черный, подземный терем,  где наверняка оттянули лапки безобразные жучки, опрометчиво раскатавшие губу и залетевшие в заводь. Гунявые замухрышки, которыми брезгуют неприкаянные, суматошные уточки, не успели даже айкануть,  ушли в подземелье, их жизнь в заводи ничего не стоила.

Здесь поразительно выстроены суетные хибары, просто блестяще, они сделаны  с устарелых губозакруток и губозакаточных машинок. Так надежно жить всяким существам.  Избродяжничавшиеся в сеянцах  на толоконнике двойняшки стервозно утренничают с таможенниками. Возле них верх тормашками висят разнузданные лохмотья пухнастых готовченок, которые уже дунули, пузырясь бархатцой на пустыре, дернули в шипящем борзятнике ос, закусили граммулечкой  липетрончиков, зобнули несколько мюмзиков , курнули парочку окурков, подымились зябликами, покурямбали в кронистом перепаде гравитаций, поцыбарили шибздиками и шпендиками.

Угрюмое утро встало с колыбели и сразу закрыло зиму-помпадуршу на шпингалет.

Шлеечный венечник  завис над  чешуечным озером, а телесную  луну с крылышками  угораздило в полуяви оболони  словесно объегорить всех надувал и малявок.   

На  длиннющих ивах висят угодья трескучих и сильных мира сего, там они в умат любезничают сами с собой. Вон, поодаль, вчистую  улюлюкают и ругаются управляющие воробьи, втихушку фигурят боди-арт и поп-арт во дворе, чтобы не было так широтно, как вдали от чарующих глаз. Зрельники их всяко обзывают, а те, рисуют друг друга и слушаю музон во весь врубон. Вот именно, среди них  хищр, хлыщ, хмул, хмур, хмырь, хмык, хмыл, хнык, хрыч, хряп,  хохл, хохр, - им и по сейчас не свойственно чувствовать подавляющий всё страх и отрезвляющий всех стыд. Главное, что-то отчебучить. Им присуще  с бухты-барахты обливать всех грязью, потурая уполномоченным верхам.

И что характерно, они жгут под собой похеренные пращурами летучие корабли  в своей солнечной  расчихвощенной вселенной. Вообще этот год у них юбилейный, подумать только, всего ничего, но эти услужливые лилейные вошки не могут отловить  стрем председательствующего в толчее ангела великана. Вот так вот, умиляемся, а их дело то шакалье, -  оболванить мелких бесов и в почетный стёб на заграничное приволье, на чужбину, где не так совестно животинушку согревать  на солнышке.

А водяной дал маху, с восходом соцветия-солнышка впезенился в падлу-незабудку и презло рубит превелегированный сук на котором ночью сидели замарашки, Лель и Полель, а на его месте вешает рекламу, дабы все существа тихой заводи пользовались избирательным оплодотворением, и не пользовались пыльцой своих далеких и диких сородицей.  

И, неужели, в рубашке снова рождаюсь я? Откуда я здесь взялся?

В-полноги явлюсь Хорсом, потом во-аще-е полная везуха, возникаю  вездесуйкой Мокошем, а далее пробуждаюсь в-матину летающим Велесом и вызываюсь к виртуальной жизни, чтобы побалясничать, как Intel-чмошник с бедняжечкой Internet-мудилом, чтобы как Word-чмырь, наелся виртуальной бруснички, и удовлетворил свое самое интимное желаньице. И здесь своеобразное гримасничанье у Excel-шеромыги, и приходиться мне бесноваться с мошенниками, дыбать лодырем с барышниками, грести крыльями к пернатым балбесам, отдавать им  барыши, а потом  кандыбать с данщиком на своих двух, кантовать обезьянью опричнину под свой низменный стыд, а наш люд пердячится на пути к новым превращениям.

Отколь я, обожествленный, голоднешенький оболтус-global,  среди этих  мохнатых  злыдней и умненьких ватрушек рождаюсь и через миллион лет умираю от одичалой обожательницы  знахарских запеканок? Ведь, это же вертеп-дразнилка! Мне уже осточертело жить в этом ожижительном, одряхлелом  месте живительных утробушек. Спозаранку шнырю среди моргающих глазами неистовых мегер. Шуршу и копошусь среди рвущих шелковистые косы фурий. Вразвалочку под закидоны никчем и канители быта майздрючусь  с волшебниками-баламутами. В балаганах высокоумных манежусь среди обливающихся кровью сердец каверзных злючек, истязаемых привратниками  церемониальной роскоши. Я  человечно понимаю, что это ужасное место превращения духов очень доходное, поэтому здесь оживают разные хитрости. Как и  в теплых, икорных запрудах, где, наверняка, человеческие челюсти решают жизни многих валенков, бякишных существ, ловящих махонький кайф от навороченного существования. Вот вам и катавасия с гуманитарными  войнами среди ангелов, вот вам  игра-вакатасия с бомбами нахлебников, вот неразбериха с бульками-мульками, мяуками, тпруками, тявками, улюлюками,  кряками,  шамками, кваками, хрюками, айками,  воплями, треплями, ауками, которые просто не умеют вырыть себе яму в приворотных солончаках. Везде у них своя деланная надёга, противно мне их кривлянье,  им только успеть бы вежливенько наживулиться в земляничке.

Но в озере-кругляше кропотливое дурачье по бульварному нагишом одомашнивается, им, шалтай-болтаям,  все равно,  и пусть там, на верхах, распускают нюни и настраивают крикливую лажу журавлевые глашатаи вкусов, а им это, как мелкая лизня и слезы лапотника, у них ведь глаза, что зрелые зерна, они смело падают в болото и прорастают стеблистым зельем. Раскиньте мозгами-то! А ведь в их  гнилых соплях и  сам черт ногу сломит. А мне что нахорош куёвдиться, я уже на мази, и уже прямиком не возникну через миллион надувательств и наплевательств во сне созидателя овражной заводи.

Я это понимаю произвольно, как издержки маде-ин земной природы, все мои невесомые превращения отходят вправо и влево, и только в пристанище белого озера, образуя лампдырик  конкретного смысла жизни, существуют разрозненные привратники, потому что знают и понимают толк ведьм-лапуль-лахудр и лепил-колдунов тихой заводи.

Слушай, ты, парниша-парижанин, я свободно разбираюсь во всех мероприятиях по охране окружающей среды, но в творческом труде знахарей шаровых слов и параллельных смыслов легко лопухнуться в тихой заводи. Я малёхо ориентируюсь в негласной ворожбе проводников-паханов, но мне лоскотно в блуде кувыркалок и чарующих существ.  Я разгадываю предустановленные,  тайные происки наивных ведунов и лохматых волхвов и всяких внутренних, мавзолейных кукл.  А вы то поняли, уважаемый читатель, зачем меня  опрокинули  в образе ангела-великана  на  выпуклое солнышко? Ведь мне страшно выходить на пахоту одинёхоньким. 

                             2

   Вначале посреди тихой заводи потерялся в прорве, не знал, как быть,  опешил, но просекнул, когда услышал  скрежет железных оков и уклонов. Потом, как простодырый, получил оплеуху от  электронных кандалов возле каменных стен университетской тюрьмы,  постиг пойму идиотов, я просто не знал, что мне в ней делать, - лялякать с сявками, пудрить мозги русичам, учить грамотку или  доставать вопросами профессоров, сюсюкаться в тусне тутошных гениев. Помню, как за трюльник я пришел сюдымы, в заводь, как я впервые растерялся без почвы под ногами,  возле теле-окон в тонированных стеклах, тухлятиной воняло, тупорылый тузик предательски перегрузил по старинке весь посад и тряхомудь  тихой заводи в свой трюмный комп. Все стало в сказочных цветах,  в  чудесных витринах,  в смотрящих прямо тебе в глаза  неоновых рекламах. Я впервые почувствовал себя тюкнутым, но улыбался на вкус смога и сморода системных блоков, и сразу же  заработал частичный провал оперативной памяти, упахался от чрезмерной работы.

Я, ангел великан, не вписался в новую виртуальную систему  осветленных образов,

меня сразу, - улет,  быстро ослепило, но здесь же прозрел,  каким то образом осознал,

что все в тихой оболони проникнуто человеческим духом.

Это уже  потом потихоньку начал привыкать  к умореханным, интеллектуальным сетям. Сжился с  действующими  фейсами-смайликами,  начал приобвыкать к атрибутике ихней фени и чувств, поскитался по халявам и халупам больших артерий с разветвленными халабудами в заводи.

После этого спровоцировал винчестер под гул процессоров. Получилась херня. Там все вещи склоняли меня и тебя на все части речи. Я серьёзно перетруждался в мыслях, но страшно перетрусил, осекся, и сразу остановился на полу-клике, чем озадачил не только себя. Вскоре запнулся и сам процессор от холодрыги. Вот бестолочь! Это произошло во время  колдовства с ноликами и единицами. Потом уточнили, он хряпнулся от мороза в чувствах. Тогда я уразумел отгадку этих откровенных штуковин, это были проделки голоса хохотунчика, а не ангела-великана. Вскоре и голос почах. Ху-ли,  просто рассекретили мотивы  его расписанных по ячейках мыслей. Теперь некуда мне занести свой острый якорь в его моржовой заводи. К тому же сидя возле множества  сигнальных окон,  я вначале поцеремонился  со своими пальцами, по упражнялся. И вскоре потонул в тихой заводи, где заработал  ожог голубых глаз. Тогда я поумерил свой пыл и вкусил виртуальную цацку. Вот толковый,  а ее силушку  я изведал  в домовитых сетях заводи похитительниц умов, тогда я испытал себя в роли потворщика, научился, как пращур, сидеть на двух и трёх стульях сразу,  и смотреть во все  окна на дисплеях.

Ах, как  я не щадил себя цельного, но откровенная  любовь сгорела во мне дотла, и я к оформленной заводи не питал никаких чувств, но хорошо отлаженная система связи уберегли меня от перетолкованных желаний затылочного ангела-великана, я ушел от своей неминуемой виртуальной смерти. Да, я тогда точно сошел с ума,  тишком лег на дно и больше уже не кликал  мышкой. Моя лазерная мышка сразу шмыгнула в пыль под коврик,  но и её с грохотом выветрил и опустил на стол пылесос. Миллион раз шлёпнул  меня  маленький мальчик-дичина, даже высолодил языком  юморок обо мне, но не за спиной ябеды,  а прямо в мои на диво голубые глаза предателя-пришельца и затурлыкал сигналами очередную оттепель.  Это потом виртуальная сутуловатая отделочница  сняла с меня теплехонького шагреневую  кожицу.

После   очередной, потерянной в миллиардной по счету   душе, я  уже не айкнул, а сразу  пустился в обратную дорогу, раскопал в своем  интеллектуальном ящике первоначальную память, выискал и отворил в ней линию своей настоящей жизни. Проверил ее по датам. Швырнул в эфир потрясающий всех миф моей жизни,  а в отместку меня резонно втямяшил в голову черный жаворонок.  Он фигурально творил такие слова: это просто так, но не за нарушение  логической дисциплины, а без всяких  на то аргументов и доводов. Таким образом, он внушил мне новую фибру души.  

Теперь то я, любопытный и шустрый ангел, умею закатывать глаза к небу, и витать в тихом  омуте на цыпочках, без причины  жизни, без букашек и без чертей в голове.

Люблю часто провисать на цыпочках, образно лицезреть отлично обесцвеченные  места, где загрубевшее, но не расцарапанное сердце злобно разрушает  интеллект умных и хулиганистых цеплялок. Часто двойственно проблескиваюсь в  целяк, чтобы ухищренно вкушать флейту на чердаках, и слушать   виртуальные анимации и  кощеевы  провентилированные пространства. Разок дерзко испытал свою  виртуальную судьбу  и пробовал свою великую силушку ума-разума.

Моя осязаемая ракета-перехватчик сразу сыгранула в заводь. Сцена была ужасная.  Сходбище существ   хитроумно отхлестало меня прямо на летающей крыше. Здесь летают не только криши, но и существа самой крыши. На их крышах  открыто шабашничают отпетые голуби, строят переулочным цыганам притоны  и злачные чуланы.

Ничего подобного я ни где не видел, это настоящая цацка. Это словно всевышнее пересочинение глобальной сети с судом совести и морали. В виртуальных переулках тихой заводи постоянно пыхтят чокнутые совы, хнычут смазливые ласточки,  жалуются  голуби и мыкаются самопальные ястребы. Разрабатывают стратегию виртуального хаоса. А в разбазаренном    пространстве самосбросов  перетасовываются все в цифрации: от орла и то сокола.

Дружок мой, потом будет двояшка, а сейчас  летим в Самарканд, там пестрый ангел, для нас нашел он там на лужаечке, в лоховине, виртуальную жратву, и передал мне, что уже наелся до отвала так, что стала поперек горла рыбка-дерьмо в зернышках из мелованного рака-минера.  После завтрака он, спал, как блаженный,  обнял  себя, как  молодую иву, и во сне заплакал, как дойная коровушка после прабабушки-ёшки. Теперь целеустремленная душа моего дружка замерзла сиротинушкой, подернулась в бузине и треплет надломленной осиной. Я заволокся к сукиным сынам с писательскими крылышками,  полетал над птицами низкого полета, познал целомудрие, но меня поймал  с поличным один хуленный чародей. Так и быть. Чепуха. Чиликнул на меня. Я - не маменькин сыночек,  чтобы обивать все  пороги, ради чистосердечия живу.

А  уже и салютные  звезды над сороками взвихриваются в сверкающих отрепьях,

черт их знает,  они могут погубить свои драгоценные алмазы. Завсегдатаи-чудодеи пещерной заводи попивают пивко с шашлычком и,  видя кровавую битву лошонка с псом-ярчуком в заводи, теряют самообладание, а поэтому, как шельмы,  тонут в топкой трясине.

О завсегдатаях звонят колокола на всех перекрестках сети. Без веселых притворств я  чуть не сосватал   в виртуальной пещере блистательную малодушку-швырялку. Думал, непременно почувствую знакомое счастье,  но понял, что вскоре  будет печаль между нами.  Нетушки, братья-нахлебники, все не так безысходно, вы мне по душе, но не пишите, я для вас не подёнщина,  и не ничтожество из змеиного венка бессмертных.

                    3

Будем мужественны. Зачем нам эти запазушные поддевки? Или вы стремитесь поупрямиться в виртуальных сапожках, запечатлеться в  смышлености и сердечности.

Не лучше ли рехнуться с любимой перед любезными приятелями.  Утрите нос и не петушитесь перед потусторонним миром. Зачем потом содрогаться от разнузданных смутьянов совершенства?  Золотой век ремесленничества уже свершился там, в репейниках. А ведь там есть свои прибыльные места,  и нужно просто доклёвать убыточные места.  А их  рентабельный долбёж мне не по душе, не хочу догонять то, к чему не знать, как дойти.

Мне бы поскорее смотать удочки. Извините, не знаю, как быть, ломят старые кости.

Прошу всех эвакуироваться в иные смыслы. Ловите ловких ворон, играйте с ними в догонялки. Мне, достаточно смекалистому, приходиться сражаться  со словами

и холуйствовать перед родной речью, дуться, перекидываться в существа иной природы, исполнять роль лицом к лицу, к чертям собачьим такую жизнь.  Все быстро валите домой и больше не слушайте меня дикушу. Сколько можно невыносимо   торчать  от вопиющей весны у тихой запруды. Смехота, грудь в грудь родную душу не признают!

Я же выхолаживаю снежковые глаза вашим детишкам,  они куролесят в мыслях,  режутся в ужастиках, музицируют в лазурных сумерках царства фантазии.   Они в сумбуре зарождают целый ералаш спутанных  хаосов, в этой неразберихе сбиваются со своего пути  и падают в виртуальную кашу, как  звезды - на землю. А ведь детишкам   пора уже стыковать корабли  и лететь сломя голову к новым путешественникам, чтобы я смог приотворить им  верхи блаженства и все точки замерзания горних сонмов, суетных грёз, жарких  снов. Я без дураков. Не идет стыковка кораблей. Ни взад ни вперед, ни туда ни сюда. Ни тпру ни ну. Ни с того ни с сего имею накладку постоянных  сюрпризов.

Смотрю  хорошенькое дело для ангела-великана совершить стыковку. А детишкам это не под силу. Со дня на день они повидают узорные сны ангелов,  умерших миллион лет назад от иронии, ехидства, язвительности, едкости, желчности, ядовитости. А детишки уже выгадывают вздор умелых шпаргалочников, умудренных гражданочек та их кошельковых изменников.  А детишки вскружили себе головы. И на полном серьёзе сотрясают  связью  мобильный позвоночник Земли, и ни больше ни меньше сопят в усадебках  под лавкой философа-мужичонка у  тихой заводи. А мой дружок молодчина. Он, в красивом убежище фантазий  сбил с панталыку зимних  мурочек-невест. И прекратил это безобразие со стыковкой кораблей. Опять та же ниточка, тот же порядок - все молодо-зелено. Порт, судна, канаты, и виртуал-мразь-кореш, и дева-Ева-неверя  купаются в завалившейся бане бессознательных уловок, даже   помышляют, что вскоре им светит надбавка к зарплате.

Вот и здоровенный юнга, бойкий  бродяха  сети, олух-Емеля с кредитными билетами путешественника отмывает до цвета мокрого площадного асфальта летающий джип.

В бурных стихиях  играют гусли былинушку, а травушки-муравушки, словно грехам  учатся, играют нищенские  подвисочные улыбки Евушки,  и за это их  обдает  чадом мурло-Емеля в складочках  благостных,  а в носу царапает невиданный дух, раздраконил на всякий пустяк,   а в глубоких чувствах - наудачу миляга полная, они-то невозмутимые нахалы, новенькие делают из мухи слона, с лапушками лелеют совершенные  ласки,  крамольнички дали жару несчастным странникам.   Вот бы их, привередников, на съёмку эпопейной ленты о  не имеющих морали подлецах и кутилах.

Думая о том, как вызволить из тонкой кишки пустую душу шинкарочки, я сильно стискиваю зубы от огромной  земной боли, а внутри, как в котле кипит. Я не могу больше притворяться, тормошу мышку, все окна в суматохе прямиком пооткрывал. И не помня себя, круто задаю тону  кнутищем, так получай, я тебе покажу, как чужими руками глобальный жар загребать.   Ну, так что, красавчик, вылетай из головы, наигрался   заманчиво на солнышке с подгоняйчиками. Вот, теперь зимы твои и мертвые души посчитаны. Пора закругляться, миллионщик смертей, пущенных на виртуальный ветер.

А ведь тебе, Вахрамеюшке, невесомо жилось в удовольствие,  когда шло заиливание в глобальной заводи,  Я   брал  высоту и меня бросало в жар.

Намаявшись, вакханка легко  уже колдовала  всласть моим здоровьем,  она, бранясь, увлекалась, а меня тревожило то как, она во сто глаз смеялась на моем горбу, въезжая в рай без света над мятежной толпой. Нервничать  по такому случаю, значит  разрывать свое сердце. Хватит кочевряжиться и жеманиться, довольно сеять свой треп. Я зазевался, и вдруг свет погас, и во всех глазах  и ушах - кутерьма, откровенный аромат зрелых проклятий, экран  еще не потух, словно по мановению волшебной палочки, запросил выключить себя, отключить от сети. Я сразу почувствовал в этом обман,  но быстро овладел собой, нашли мне разумника-дурака, меня не проведешь, ток еще есть в сети,

живу в глобальном театре и не балбесничаю.

Теперь я увидел в пасмурном окне безумный блеск в глазах, и снова не на шутку втюрился, и легко заблудился  в языках, пристально глядя в новое изображение в том жеокне. И  какого-то дьявола волочить свои жужальцы в сети! Эту старую развалину пора отдать в  музей, она уже азартно шалберничает под  вирусной ширмой. А блок питания уже бьет набат о недостаче энергии.

Работать никогда не грех, но когда нет силы, то лучше посылать  эту работу  до  забеленных звезд за милиарды верст, за милиарды лет.

И наступает роковое событие, экран весь черный.

Поди весь  этот исконный сумбур невозмутим перед вороньим карканьем. Ну и что с этого безобразия? Мир небезвыходный, но глубок и основателен на верху блаженства. Врали-то беспризорники, а их родители все еще  дурачатся, не ошалели от черного света, рвут сердце  куртуазной девы-помпадурши на части. А врач психиатр просто дразнит себя палочкой-выручалочкой.  Уж ли беспробуден к  приворотливым  ряшкам. Замер прозорливец перед позором. Вот вам и препроводиловка в рай.

Дал санкцию на мой допрос  и не спросил даже разрешения нерушимых. Небось, виртуалы, враньем навороченные на шару? Крылья черных птиц уже завинтили по спирали вниз,  и печаль  на плечи посадили мне,  как скорченную и юродивую  Нику.

У моей трехсотлетней вороны сердце стонет щекочущей болью,  бередят старые раны, а виртуалам полный экстаз в мозгах,  кураж, высота глобального пустозвонства.

Олухи царя небесного!  Открывают  просторы. Все, как остолопы, смотрят в открытые окна, а в стукнутого пыльным мешком топорщится  луженная  глотка.

Видать к авралу или к вычурному капризу, с  выкрутасами и приколами! В мозгах полно дыма, он стоит дыбом  к фокусу кривых  душ,  с понтом, ищи-свищи извозчика в его глобальных галактиках. Елки-палки, как пришибленный, играю в дурака сам с собой,

чтобы разрешиться от черного окна и спастись от белой гарячки, и так расчувствовался, что бросаю в масть   пику  дружку,  а он мне подсовывает  все свои слюнявые перья, как на блюдечке.  Проиграл  Иван-дурак. Упал я на травушку,  как сочельник после зимы...

Наша времянка настоящая. А Земля пухлявая... Необъяснимая, чудом живая, не виртуальная,  тютелька в тютельку похожа на отрубленную голову ангела- великана.

                                  4

Ну что вам за охота здесь жить, и все омертвлять? Зачем чинить вред природе? Ей нужна волшба воочию!!! Со всячинкой, поделом.  С изваянием, свдохновеннием . Уже появилась велика проталинка в зимнем небе. Ангелочек сел на тычинку старого подсолнуха! Не пора ли вочеловечиться  в глобальных муравах  и поднять лапки кверху, жуя интеллектуальную жвачку?  Ну, какого рожна, там, в аромате  весны, умиленно и зримо плавает стая первых журавлей? Зачем козявка и бяка свили гнездо с перильцами  для ангела-великана на живых курганах? Для болота это уже чересчур, лягушки  могут  чокнуться.

У них что нет чувства, чтобы чивикнуться от  глобального страха? Черт их разберешь! Должно быть и в тихой заводе есть оборачиваемые окна для зверинца ангелов великанов. Они там идут ко дну, вдохновленные старикашками, под лучами солнца не теряют самообладание.  И частенько перенаселяются в канун клоунов, и что всего досадней, непокаянных смехом колошматят в ерунде, чекрыжат себе  мозги,  калечат себя горечью. Вот именно,  вдалбливают себе разную штукенцию в голову. И зрелищно выступают: «Дурёха ты и Мура ты - ангелы! Да разве, матерщинник  станет очарованным странником, как ты думаешь?  С этаким  прахом я смогу быть въедливой божбой только на Земле».

В озерной шарашке ошеломила всех новость. В чертоге, какая-то независимая, брюхатая бурёнушка и невеликая, пузатая бычатина  вчера двух неприкаянных  белых птичек  сварили в пенке для бритья. Объяснили всем, что уж слишком языкатыми были эти птички-щелкушки. Щедривый дух проповедовали вокруг белого озера. Вот прощелыги беспощадно подшутили над шкодливыми пернатыми и ошпарили их в пенке для бритья. А потом сварили из  перьев и  шелухи шоколад для своих шельмоватых деток, а те его и шмякнули без зазрения совести. Ну просто чудаки!

Скажите, что это чудачество, разэтакая бытовщина или  вздорное обезывествление необъемного и бесприютного шулера-виртуала? Подумаешь, разыграли малость трагедию.

А вот не ужился со своими грехами разъяренный буян из  сокольих гнёзд в самородных  камнях и слетел  на багровой пчеле в дремучий лес. По силе-возможности дал знать виртуальным демонам SMS-кой   об  утробной смерти двух закомплексованных кажанов-ангелов.

Сделал бессознательный обыск всей глобальной сети  мой блаженный браток и  прислал мне свою анафему, соображения  о мартовской буче ангела великана с зимней  невестой.

А где теперь водятся бесчисленные жертвы обожженных душ,  там и полное бесчувствие к благам равновесной Земли. А вот тихоня, дева-Ева-неверя, играется в покоях Харона,  с одного маху очаровала моего сыночка, ангелочка-великана.

Обворожила ласковым платком, заворожила в неглиже с поясом. Пленила стреножившим  рушниками торсом, зачаровала перстнем. Околдовала наветренными следами, свела с ума  и поймала с веночками. Потом на радость в маю зацвела земляника  и в лужах  завелись исхудалые облака. Белехонькие букашки заиграли  в черви-валет с солнечным зайчиком.

И только гроза волшебным жезлом  бросалась на Божию клумбу прекрасных роз.

Бабоньки, небось, навороченная сверкающая нашару  золотыми зубами молния совсем обезумела.   А среди медведей-актеров на свадьбе безрукого великана  сутулились плечи баламутов,  а в образе свиньи был  там и отчаянный поэт. Это после в плечах его крест целовали,  а меня, усадистого великана, Филиппом  обозвали.  Да в том, быть может, и было счастье барское.  И мне бы здесь набросить на себя балахон и отойти к незаметному интиму.  Улетаю на безбрежие Колодзея,  а то здесь   не где аукнуть, негде излить душу, все скалят зубы. Да пойми ты меня дурья башка.  Когда много накопилось горя, то полная  авоська великана не рвется.  Значит алчущий жить должен и опочить от веселья,  тогда и  решился рассудка ангельский  сочельник  в мобилке идиота:

- Ма, маман, маманя, ведь веточка белая.

- Мать твою, яко, дево-деревия!

- С распущенными черными-красными крыльями!

- Ма, у ангела волосы до полу.

- Маман, она, зашибись, шаловливая.

- Ты,  посмотри , она до пят выколдовывает

тайну-печальницу, тайну-бездельника,

в адрес уроненных в самое сердце.

- Мамочка, а во,  и манатки ее.

•-                       У тебя ветряной ништяк!!!

•-                       Она баламутка, пернатая мышка,

всем прищемила мобильное «ё».

                                                           5 сентября 2006 года